Накануне своего 53-летия Андрей Мерзликин дал интервью, которое можно назвать манифестом взросления без страха.
«Мне кажется, старение начинается тогда, когда человек перестает чувствовать весну — не только за окном, но и внутри. Если с приходом дня рождения ты больше не ощущаешь обновления, предвкушения — вот это тревожно.
А если чувствуешь — значит, живешь».— Андрей, мы встречаемся с вами накануне дня рождения. Это всегда особая точка — рубеж, когда невольно подводишь итоги и одновременно строишь планы. С каким настроением вы входите в новый личный год?
— Прежде всего — с ощущением осознанности. Раньше день рождения был просто датой в календаре: еще один листок оторвал — и дальше побежал. Не придавал этому особого значения. А сейчас я впервые чувствую это иначе. Не как формальность, не как «очередную дату», а как новый этап, новый уровень, новую возможность.
Есть удивительное состояние — как перед выходом к зрителям или перед сложной сценой в кадре: легкая дрожь, но не от страха, а от предвкушения. Это не тревога, а именно внутреннее волнение, ожидание. Вот с таким ощущением я и вхожу в свои пятьдесят три. Мне кажется, жизнь готовит что-то новое. Я еще не знаю, что именно, но эмоция уже пришла. И она меня радует.
— То есть цифра вас совсем не пугает?
— Абсолютно нет. Более того, я вдруг понял, что возраста как такового не существует. В детстве пятьдесят звучало как приговор — это был образ дедушки, человека уже «по ту сторону активной жизни». А сейчас я смотрю на себя и понимаю: во мне по-прежнему много юношеского, живого, не до конца «созревшего».
Я вообще стал легче. Раньше был таким ворчливым, чересчур серьезным, ко всему относился основательно, иногда даже тяжеловесно. Вел себя как сварливый дед, который все знает, все контролирует, все оценивает. А сейчас во мне больше свободы. Я многое себе позволяю — не в плохом смысле, а в том, что перестал себя зажимать и все время контролировать каждую реакцию. Самоконтроль остается, но я стал меньше бурчать и больше радоваться жизни.
Мне кажется, старение начинается тогда, когда человек перестает чувствовать весну — не только за окном, но и внутри. Если с приходом дня рождения ты больше не ощущаешь обновления, предвкушения — вот это тревожно. А если чувствуешь — значит, живешь. Значит, что-то в тебе по-прежнему открыто миру.
Наверное, поэтому я и согласился на эту фотосессию. Честно скажу: никогда не чувствовал себя органично в глянцевой съемке. Это не моя стихия. Есть люди, которые получают от этого удовольствие, чувствуют себя свободно. А для меня это всегда работа: я надеваю одежду, которую в жизни не ношу, вхожу в образ, который не совсем я. Поэтому редко на такое соглашаюсь. Но сейчас решил: почему бы не сделать себе подарок? Иногда ты долго отказываешься от подобных историй, а потом наступает момент, когда соглашаешься и понимаешь — это правильно. Этим проектом я, по сути, поздравил себя с днем рождения.
— Как вы будете отмечать его в этом году? Как-то по-особенному?
— В нашей семье есть традиция, и она не меняется годами. Накануне дня рождения каждого из нас мы вместе обсуждаем, каким должен быть торт, и каждый раз придумываем новый — обязательно тематический. Его делают на заказ, а вечером мы прячем торт, чтобы утром устроить имениннику сюрприз.
Есть еще одно правило: именинник должен сделать вид, что спит. Даже если проснулся в шесть утра — не вставать, не выходить, ждать. В какой-то момент из-за двери начинает звучать: «С днем рождения тебя...» — сначала шепотом, потом громче. Я каждый раз волнуюсь: сердце начинает стучать.
Со временем понимаешь, что материальные подарки перестают быть главным. А вот эта песня за закрытой дверью, свечи, родные голоса, которые желают здоровья, близкие, которые тебя обнимают, — это становится самым ценным. У меня накопилось столько этих утренних видео, что из них можно смонтировать отдельный фильм — про то, как мы будим друг друга. И честно говоря, я очень надеюсь, что такая традиция будет жить дальше.
— А вообще у вас когда начинается новый отсчет — с января или все-таки с личной даты?
— У меня — по календарю. Я, к счастью, сохранил в себе способность радоваться Новому году. До сих пор люблю ощущение конца года: усталость, итоги, ожидание новогодней ночи, будто начинаешь с чистого листа. Раньше я много лет был для семьи Дедом Морозом. А в этот раз впервые не надевал шапку и бороду и получил огромное удовольствие от того, что мы просто были вместе: дети, разговоры, традиционный оливье, телевизор с обращением президента. Это было тихое, настоящее начало года. Ко дню рождения я отношусь гораздо спокойнее.
— Сейчас вы входите еще в один новый этап — набираете курс во ВГИКе. Если представить, что через год мы снова встретимся, каким хотите себя увидеть уже в этом качестве?
— Более радостным и уверенным. Я жду, что через год моя семья вырастет на 25 студентов. К набору своей мастерской во ВГИКе отношусь как к ответственности почти семейной. Ты берешь людей не на день и не на проект — на четыре года. Они приходят с доверием, с мечтой, с ощущением, что именно здесь начнется их жизнь в профессии.
И ты уже не имеешь права быть поверхностным — ни в слове, ни в интонации, ни в поступке. Сейчас модно выставлять границы: твое — мое. А у меня воспитание и мировоззрение сложились так, что я чувствую: настоящая полнота отношений, будь то близкий человек, студент или партнер по площадке, — это взаимная включенность.
Ты делишься эмоциями, открываешься, понимаешь, что можешь получить травму, рану, но этот страх тебя не останавливает. Ты все равно готов рискнуть, потому что доверяешь. И в данном случае это будет осознанная ответственность за людей, которые тебе поверили.
— Вы будете строгим педагогом?
— Не знаю, скорее нет. Как мои дети говорят, из меня веревки вить — вообще не вопрос, настолько это легко. Я в этом смысле доверчивый, добрый. Но не значит, что это обязательно проявление моей человеческой доброты. Просто я не всегда умею включать жесткость характера в моменты, когда ее нужно проявлять. Дети это знают. Поэтому, когда буду говорить, что я их воспитал... Думаю, они во многом сами воспитались: папу легко обойти на поворотах, легко им манипулировать, легко сделать по-своему.
И я надеюсь, что с этим курсом выйду на новый уровень уже и для себя: смогу быть в меру жестким человеком, который умеет обозначать требования так, чтобы это не было обидно для студентов, но соответствовало моему внутреннему цензору. Сейчас он стал для меня более понятным, у меня есть ощущение, что я умею этим пользоваться. Поэтому и уверенности в наборе стало больше.
— Почему вы решились именно сейчас, если предложения были и раньше?
— Раньше осознанно отказывался. А в этом году все случилось неожиданно: ректор позвонил глубокой ночью, и я вдруг понял: все, согласен. Если раньше не было сил взять курс, то сейчас не оказалось сил отказаться.
Но это не значит, что я уверен в себе: нет, такой глупой уверенности во мне нет. Определенный набор переживаний и тревог есть, и это нормально перед началом нового дела. Но пропали страх и чувство сомнения, мое или не мое. Мое. Все, я принял решение. И мне нравится собственная уверенность и в этом смысле стабильное осознание того, что хочется пройти этот путь, попробовать.
Когда выйдет этот номер, я уже буду сидеть в приемной комиссии и смотреть ребят, которые хотят связать свою жизнь с актерской профессией. И это, конечно, будет непросто: когда на турах они будут читать стихи, басню, прозу, у меня наверняка возникнет ощущение, будто я стою рядом с ними — и мне снова столько лет, сколько было, когда поступал сам. Я буду очень остро считывать их волнение, понимать, как им хочется, как они уже мысленно связывают с этим свою будущую жизнь, — и мне будет их по-человечески жалко.
И конечно, интуитивно я уже понимаю, каких людей хочу видеть и как вижу развитие мастерской: у меня есть свои критерии, я обсуждаю их с мастерами и педагогами, с которыми мы будем идти вместе. Мы собрали сильную команду, и я очень надеюсь, что эти четыре года пройдут с пользой и для ребят, и для меня.
— Как вы будете успевать все это совмещать: съемки кино, театр, курс во ВГИКе, семья...
— Не знаю. Было бы самонадеянно сказать, что я все успеваю. Нет, не все. Поэтому и живу в постоянном движении — в состоянии, когда каждый день словно складывается из попытки «успеть за один день» максимум возможного.
Энергия есть. И есть понимание, что я делаю и зачем, этого мне достаточно. На самом деле при хорошем распорядке дня можно многое вытянуть. Это то, чему я научился за прошлый год: со всеми трудностями реально справляться, если режим соблюдать и, что важно, если ты сам его создаешь. Потому что это и контроль, и забота о себе, и восстановление ресурса. Все начинает работать «в безопасном режиме»: всем понятно, кто за что отвечает и чего от кого ждать. Это мощная вещь — и дома, и в личной жизни, и в работе. Главное — встроиться в распорядок. А когда ты в него попадаешь, дальше все начинает идти как будто само собой.
Я думаю, что смогу совместить съемки, театр, работу со студентами и свои театральные постановки. В апреле у меня выйдет новая режиссерская работа: мы представим ее в Крыму, на сцене «Грифон Арены» в Музейно-храмовом комплексе «Новый Херсонес». Она называется «Соль земли». Это большая трилогия, в которой я соединяю трех авторов — Василия Белова, Михаила Шолохова и Василия Шукшина. Через персонажей трех разных писателей мы находим нового героя — такого, который объединяет их произведения и при этом рождает современный, всем нам понятный образ, актуальный именно сегодня.
«Соль земли» будет большой открытой площадкой: закатное солнце, море, восемь вечера — и трехчасовое действие, почти шоу-концерт с участием оркестра.
На сцене буду я — выступаю от первого лица, по сути, это монолог. Вместе со мной участвуют Гнесинский ансамбль современной хоровой музыки Altro coro и Юлия Рыжинская — она исполняет музыкальные номера. В целом это авторская программа, которая мне по-настоящему близка и дорога.
Три часа на сцене — серьезная нагрузка, но я получаю от создания этой программы колоссальное удовольствие. Раньше немного умалчивал, осторожничал, а теперь уверенно говорю и анонсирую: осенью, думаю, представим ее в Москве и будем развивать дальше. Есть планы сделать программу еще более масштабной и зрелищной.
— Если двигаться такими шагами, то недалеко и до собственного фильма?
— Мысли об этом есть, и договоренности тоже уже намечаются. Но нельзя разбежаться и удариться о собственные планы, как о стену. Главное — правильно распределять силы, как в спорте. То внутреннее томление, о котором я говорил, — когда в тебе много энергии и кажется, что ты готов реализовать все сразу, — нужно уметь сдерживать. Я себе прямо говорю: спокойно, постепенно, шаг за шагом.
Сейчас у меня есть приоритеты — институт и мои авторские программы. Кино, безусловно, никуда не денется. Оно должно существовать параллельно, потому что это мой хлеб. Но при этом есть мысли и о создании собственного фильма. И мне было бы гораздо интереснее, если бы в этом процессе я мог учитывать своих студентов, вовлекать их, работать вместе с ними.
Поэтому не забегаю вперед. Это как будто чуть приоткрываешь штору: еще нет четких ответов, но уже ощущается «запах весны». Так что да, такие мысли есть. Я их не отбрасываю — они вполне реалистичны и, думаю, реализуемы.
— Андрей, на экраны скоро выйдет фильм «ОПГ», в котором вы снялись вместе с младшим сыном Макаром... В семье подрастает актер, продолжит ваше дело?
— Пока рано говорить, ему всего 10 лет, но все возможно. Макар действительно снялся в проекте Петра Буслова «ОПГ» — «Общественно полезная группировка». Это сатирическая история о том, во что трансформировались герои девяностых спустя 20 лет. И для меня особая радость в том, что все произошло абсолютно без моего участия. Пете нужен был мальчишка на одну из серий, и он сам обратил внимание на Макара. Тот записал самопробы, потом его вызвали уже на профессиональные пробы — и утвердили. Без моего контроля, без присутствия. У него было три съемочных дня.
Макар ведь вырос в актерской семье. Я брал его на площадки, он все это видел, впитывал — знает, куда идти, что такое цех, как проходит грим, примерка костюма. И вел себя достойно, по-взрослому. Его не нужно было уговаривать делать дубли, даже в непростых сценах он спокойно все выполнял. Я видел рабочий материал, и, конечно, сердце отца растаяло. Он очень органичный, обаятельный, живой в кадре. И мне было приятно не только как папе, но и как человеку, который понимает профессию: сын не играл в артиста, он работал.
Что касается продолжения моего дела... Он не против, ему понравилось. Но я убежден: есть дети, которым главное не мешать. Макар как раз из таких. Он сам тянется к тому, что ему интересно: музыка, вокал, занятия. Мое дело — создать атмосферу, в которой ему будет комфортно развиваться. А дальше это уже его выбор.
— Андрей, Макар уже получил свой первый актерский гонорар. Как он распорядился заработанными деньгами?
— Гонорар, конечно, был. И для него это оказался важный момент — не столько из-за суммы, сколько из-за ощущения «я сам заработал». Но меня по-настоящему удивило, как он этими деньгами распорядился. Когда-то я рассказывал ему, что свою первую зарплату в 17—18 лет просто прогулял: собрал близких и накрыл стол. И он это запомнил.
Макар позвал брата, сестер, меня и на все заработанное устроил семейный ужин в ресторане. Сам закрыл счет, все по-взрослому. Он слышит, делает выводы и умеет по-мужски поступить. Это, пожалуй, ценнее любого гонорара.
— Вы узнаете себя в нем?
— Отчасти. Не то чтобы прямо себя, но я вспоминаю себя в нем — это радостное отношение к жизни, легкость. Он радостный, живой. И в каждом своем ребенке я вижу и свои черты, и прекрасные черты их мамы. У нас невероятные дети, правда. Я смотрю на них и восхищаюсь.
— А старшие дети уже выбрали, кем хотят стать?
— Дуня пока школьница, ей пятнадцать. Она еще учится, присматривается к жизни.
Федор уже давно живет самостоятельно, ему девятнадцать. Сейчас готовится к поступлению в институт — его интересует продюсерское направление. Федя работал на площадке — администратором, «хлопушкой», помощником режиссера. И делал это блестяще, по-взрослому. Его сейчас можно спокойно отдавать в производство кино, он найдет себя там.
Но как профессию актерство он не выбирает, хотя есть опыт, он снимался в авторском кино. У него нет того чистого нарциссизма, который свойственен иногда нашей профессии — актер должен видеть себя со стороны, чувствовать камеру, получать от этого удовольствие. У Феди этого нет с самого рождения. С ним даже сфотографироваться всегда было проблемой — он до сих пор не любит, когда на него наводят объектив, чувствует это и сразу закрывается. Зато у него есть другое: ответственность, собранность, умение держать процесс. Поэтому я абсолютно спокойно отношусь к тому, что он не идет в актеры. У него свой путь.
Серафима абсолютно осознанно идет в психологию. У нее к этому настоящий талант, внутренняя одаренность, способность чувствовать людей. Я это вижу.
— Раз уж вы сами упомянули психологию: сегодня многие актеры открыто говорят о терапии, «проработке», эмоциональном интеллекте — это стало почти частью профессии и публичного образа. Вам подобное направление близко?
— Не так давно я обратился к психологу. Мне стало любопытно — хочется систематизировать многое из того, что за последние годы услышал и увидел вокруг: в разговорах с близкими, друзьями, в соцсетях. Люди начали говорить на новом языке — языке психотерапии, эмоционального интеллекта, новых требований друг к другу. Это стало данностью, и, если ты современный человек, в этом важно разбираться.
Для меня это часть личного пути: я пошел, интересуюсь, узнаю, «прорабатываю», как сейчас говорят. Но не потому, что у меня есть какая-то проблема, которую нужно срочно «починить». У меня другой запрос: разобраться в мире, в котором я уже живу, и понять, как в нем действовать.
При этом остаюсь сформированным человеком с теми убеждениями и мировоззрением, которые во мне уже сложились, я от них не отступаю.
— Андрей, в последнее время забота о детях лежит на вас. Четверо — это целый мир. Как выстроился ваш новый семейный уклад?
— Не секрет, к сожалению, что наши с Анной отношения как супругов распались. Я не хочу это подробно комментировать — для меня эта тема до сих пор остается закрытой. Но так бывает. Ничего страшного, жизнь продолжается.
У Анны новые отношения, и она живет не в России. Поэтому было разумнее, чтобы дети остались со мной. Я взял на себя ответственность. Для нас это способ сохранить семью, пусть уже в новом формате, а для меня — другой уровень внутреннего роста и одновременно большая душевная радость: дети рядом — это архиважно.
Новый уклад потребовал от меня полной включенности. Я впервые по-настоящему столкнулся с тем объемом ежедневной ответственности, который раньше не до конца осознавал: расписания, школа, бытовые мелочи, эмоциональные перепады, разговоры перед сном. У каждого ребенка — свой характер, свой ритм, свои тревоги. Когда ты работающий отец, многое неизбежно проходит фоном. Сейчас фона нет — есть живая непрерывная жизнь.
Анна полноценно участвует в жизни детей: приезжает, они бывают у нее. Она хорошая мама. Нам важно, чтобы у них оставалось это ощущение: мама и папа рядом, каждый по-своему.
— Сейчас вы реже соглашаетесть на экспедиции и длительные съемки?
— Почему? Работаю в обычном режиме. Мы с Аней просто заранее проговариваем: если я уезжаю, она приезжает. У нас есть соглашения, которые устраивают нас обоих.
— У вас с детьми доверительные отношения? Например, вы можете говорить с ними по душам, просить совета?
— Советов они мне не дают, и разговоров по душам в прямом смысле дети скорее избегают — и я их понимаю. Любой откровенный тет-а-тет они быстро считывают как попытку взрослого переложить на них свой опыт, сомнения и переживания. Я это понял на практике: стоило мне начать объясняться, оправдываться, раскладывать все по полочкам — и я ловил себя на том, что проваливаюсь в детскую позицию.
А взрослый, даже если ошибся, остается взрослым: несет ответственность, проживает ситуацию, держит линию, не ищет сочувствия у ребенка. Детям легче рядом с устойчивым человеком: в их мире папа — это опора, «всегда прав», и, даже если поступил неидеально, все равно остается тем, на кого можно опереться.
Поэтому я не требую душевной близости каждый день и не назначаю подобные разговоры по расписанию. Если им правда важно, они скажут сами. Такое бывает редко, раз в несколько месяцев, но всегда по-настоящему: дочь может вдруг прибежать и поделиться тем, о чем ты бы никогда не стал расспрашивать. И ты понимаешь: вот это и есть настоящие «островки» доверия — самое ценное.
— И все-таки вы впервые остались с детьми один на один, без «подстраховки» — это пугало?
— Конечно, был испуг — от неизвестности. Я ведь не знал, как это: и работать, и нести всю ответственность самому. Раньше как? Двенадцатичасовой съемочный день — пришел домой и выдохнул. А теперь ты приходишь, и ничего не заканчивается — все продолжается. Это поначалу пугало.
А потом я понял: на самом деле нет никакой неизвестности и ничего страшного. Все довольно внятно и четко. Нужен простой распорядок, режим: проснулись — прожили день — уснули. Предсказуемо, спокойно, без суеты.
— В прошлом году вокруг вашего имени было много громких заголовков: в СМИ ситуацию в вашей семье подавали так, будто вы «бросили жену и детей», и даже приписывали вам роман с вашим инструктором по скалолазанию. Вы сознательно не отвечали...
— Да. Вокруг действительно появлялись громкие, порой откровенно чудовищные заголовки — домыслы и интерпретации, которые не имели отношения к реальности. Я понимаю, как работает медиапространство: чем резче формулировка, тем выше интерес. Но вступать в публичную полемику и начинать что-то опровергать не считал правильным.
Оправдываться мне не за что. И превращать личную историю в площадку для взаимных объяснений я тоже не хотел. Поэтому выбрал для себя, условно говоря, «санитарную зону»: не комментировать и не реагировать. Это была осознанная позиция — и я ее придерживался.
Есть вещи, которые остаются внутри семьи. Есть родители, родственники, дети. Есть уважение к их матери. И для меня было важнее сохранить внутреннюю стабильность и достоинство, чем участвовать в обсуждении заголовков.
При этом меня задело другое: в историю втянули постороннего человека. Я занимаюсь скалолазанием, у меня действительно есть инструктор — девушка, ей 24 года, — и ее тоже неожиданно сделали героиней чужого сюжета. Но как так можно? Это живой человек: у нее есть семья, друзья, коллеги. И ей приходится оправдываться за то, чего не было, потому что кто-то решил придумать «роман» и выставить ее фотографию. Вот так это и работает: домыслы моментально становятся «новостью», а под удар попадают случайные люди.
— Раз уж заголовки все равно появляются, какой вы бы написали про себя, про свою жизнь сейчас?
— Я бы написал: «Берет высоту». Потому что это именно то состояние, в котором сейчас нахожусь и в профессии, и в семье, и внутри себя. Без шума, без рывков, но с пониманием, куда и зачем иду. Наверное, так. «Берет высоту».
Беседовала Екатерина Филимонова
Статьи по теме:
Свежие комментарии